Как я охранял труд

Автор: Денис Рустамов

Студент с 1988 года

Когда я был студентом одного маленького, но очень государственного вуза, со мной случилось чрезвычайно неприятное происшествие.

На пятом курсе, когда преддипломная жизнь уже кажется вольготной, а alma mater в предчувствии скорого с ней расставания рисуется исключительно в розовых тонах, меня внезапно решили “научить думать”. Поскольку всё предыдущее время мне более чем успешно удавалось обходиться без этого странного умения, я отнесся к делу весьма легкомысленно, за что вскоре и поплатился.

В каждом вузе есть какая-нибудь непрофильная кафедра, укомплектованная пронырливыми, пузатыми и чрезвычайно пробивными субъектами в моноклях. Они пишут толстые учебники, катаются на конференции в дальние страны и читают лекции, основываясь на впечатлениях от собственных псевдонаучных поездок, онтологический статус которых обосновывается роскошностью устраиваемого после заседаний фуршета.

У нас такая кафедра, конечно же, была.

Однажды я увидел в расписании предмет с вызывающим названием “Охрана труда”. Скажу по правде, предвзятость рождалась во мне двумя способами: сначала постепенно, а потом сразу!

Во-первых, я крайне неприязненно относился к слову “труд”. Было это совсем не потому, что мне приходилось не раз наблюдать и даже участвовать в шествиях, когда зомбированный народ, обвесившись гармошками, тащил на демонстрации красные транспаранты с бессмысленным сочетанием “Мир, труд, май!” В слове “труд” меня более всего смущала именно его семантика, ибо в отличие от работы, труд предполагает простое приложение силы. Скажем, перенести на пятый этаж пять листов шифера, а затем спустить их же вниз – это, несомненно, большой труд. Поскольку же перемещение листов в пространстве оказывается равным нулю, то нулевой оказывается и работа, в точном соответствии с физической формулой эф-на-эс-на-косинус-альфа. Иными словами, труд есть, работы нету! Это меня и беспокоило. Я не хотел ни трудиться, совершая работу по замкнутому контуру, ни уж тем более, охранять бессмысленный труд остальных.

Меня предупреждали, что кафедра, с которой нам предстояло столкнуться, является абсолютно зверской. По ходившим в народе слухам, в борьбе за укрепление собственного авторитета ее представители не останавливались ни перед чем, вплоть до группового отчисления студентов с пятого курса, притом всего лишь за несданный зачет. Это показалось мне достаточным основание для того, чтобы все-таки явиться на одну лекцию. То, что я там увидел и услышал, поразило меня до глубины души.

В назначенный час в просторную аудиторию старинной усадьбы Лугининых гордо вошел человек с зычным именем советского наркома торговли и изощренным отчеством, намекавшим на родство со знаменитым итальянским художником. Короче, звали нашего лектора Анастас Рафаэлевич. Этого с него и достаточно.
Он с серьезным видом оглядел аудиторию и решительно заявил, что сейчас он будет “учить нас думать”. Сказано – сделано! Анастас Рафаэлевич тут же принялся за дело, всю оставшуюся часть лекции посвятив косноязычному рассказу о том, как, работая в пионерском лагере и строя детей на линейку, что еще не каждом, надо признаться, на долю выпадет, необходимо внимательнейшим образом следить, чтобы все пионеры были в панамках, потому как пионера с непокрытой головой на солнце может хватить удар, отчего он окажется непригодным к участию в строительстве светлого будущего.

С трудом подавив в себе рвотный рефлекс от услышанной истории о страшной судьбе пионера, со второго часа я решил сколоться и больше на лекции вообще не появлялся.

Наступил судный день.
День зачета.

Учебник, написанный самим руководителем кафедры Марком Борисовичем Суллой (хорошо, что не Луцием Корнелием), я, в надежде сберечь психику, решил даже не открывать, оставив тьму глубокомысленных рассуждений, смелых решений и инновационных подходов сокрытой от собственного взора за вратами коричневенького пахучего ледерина.

Анастас Рафаэлевич был человеком удивительной судьбы. В народе таких называют “самородками”, а по-английски именуют селф-мейд-менами. Сначала он был химиком. Потом самостоятельно освоил довольно сложный предмет, именуемый трудовым правом. Наконец, стал профоргом целого вуза, а это, простите, должность! Какую-то часть жизни Анастас Рафаэлевич ездил на культовой машине “Запорожец”, пока его дела, связанные с общественной работой, не пошли в гору. Но уже и тогда, человек, “научивший нас думать”, выходил из своего авто с гордым видом владельца Бентли.

Не открыв учебник, но, имея, тем не менее, весьма ясное представление о характере сдаваемого предмета, я чувствовал полную уверенность в своих силах. Я точно знал, что в розетку нельзя засовывать предметы с высокой электропроводностью, держась за них голыми руками, что за токарным станком нельзя работать в галстуке, даже если это галстук Armani, что в молнию нельзя прятаться под деревом, а делать это исключительно под низкорослым кустарником. Короче, в своих знаниях я был уверен на все сто, но жестоко обманулся в своей самонадеянности.

Анастас Рафаэлевич, заподозрив, что я не посещал его душеполезные лекции, учинил мне допрос с пристрастием. Я, вторя характеру сдаваемой дисциплины, отвечал чрезвычайно наукообразно, и все, казалось бы, шло вполне идиллически, если бы экзаменатор не решил перевести разговор в область трудового права, которое он, по собственной любознательности, присоседил к обширному царству Охраны труда. Вся ненависть к предмету и лектору его персонифицировавшему вспыхнула во мне в тот момент магниевым порошком. По несдержанности своей натуры я позволил себе заметить, что если бы Анастас Рафаэлевич открыл мою зачетку буквально на одну страницу раньше, то там он бы обнаружил положительную оценку за экзамен, а даже не зачет, именно по трудовому праву, притом сданный признанному специалисту в данной области. Результат был достигнут, и экзаменатор в ярости выгнал меня вон.

Когда я первый раз в своей жизни, да еще и на пятом курсе притащился в деканат за допуском, надо мною ржал весь факультет. Народ мою эскападу одобрял сочувственными возгласами: “Ну ты и дурак! Как же тебя, урода, угораздило?!” Наш декан, замечательная и невероятно красивая женщина, задумчиво спросила меня: “Ну как же Вас так?!” Я бодро ответил: “Да так вот!” и пошел готовиться к пересдаче.

Подготовка моя заключалась в том, что учебник руководителя и наставника моего рассерженного экзаменатора Марка Борисовича Суллы я бегло изучил на предмет содержащегося в нем компромата на изучаемую дисциплину. Долго искать не пришлось и, выбрав пяток ярких и всеприменимых образов, я отправился пересдавать зачет. Всех вопросов сейчас я уже и не упомню, но мне довольно умело удалось ввернуть в контекст фразу о том, что “при прохождении сельскохозяйственной практики школьники категорически не допускаются до работы с быками-производителями”. “Откуда вы это взяли?” – возмутился Анастас Рафаэлевич. “Да прямо из учебника, написанного руководителем вашей замечательной кафедры!” – со знанием дела ответил я. Фраза такая там действительно была, а вот зачета мне в тот день снова не поставили.

В конце концов, со всего вуза в четвертьфинал вышли всего четыре дурака, которые не могли сдать пресловутый зачет по охране труда и в отношении которых была назначена комиссия. Один из них сейчас работает суперменеджером в одной крупной металлургической компании,
поэтому его имя во избежание обвала цен на цветные металлы на мировых рынках я называть не буду. Двое других были хрупкими студентками иняза, которых вообще непонятно какими судьбами занесло в нашу компанию.

Нас стали по одному вызывать в кабинет на допрос. Признаюсь, что в какой-то момент меня действительно напугали. “Что, если эта козлобородая свора маститых ученых действительно добьется моего отчисления?” – думал я, гуляя по коридору. Так вот, пинком с пятого курса за несданный зачет по непрофильному предмету! Однако к тому времени я уже прочитал весь учебник, и крыть мои аргументы было просто нечем. Тем не менее, всякий раз, когда я заканчивал ответ на очередной вопрос, представители комиссии глубокомысленно цыкали языком и говорили: “А вот здесь не вполне точно!”, “А вот здесь не совсем верно!”. В конце концов, я не выдержал и решительно спросил: “Так вы мне сами скажите, как точно и как верно, чтобы я в следующий раз вам всё это смог без запинки повторить!” Сказать им было нечего, и зачет они мне поставили.

Маленький вуз бурно приветствовал мою победу и по прошествии короткого времени выдал мне красный диплом.

Страница закрыта для комментирования.