Странствия «Бедного Йорика»

Автор: Киденко Валентина

Студентка с 1990-ых

В конце 90-х мне повезло учиться в единственной экспериментальной группе театральных художников, созданной при колледже культуры. Нашим  куратором был Лев Яковлевич Брустин — автор проекта современного здания  Тульского драмтеатра и на протяжении многих лет его главный художник. Он отобрал в группу  всего 6 человек, так что студентов оказалось в разы  меньше, чем преподавателей. Чем мы только не занимались — гримом, бутафорией, театральной живописью, изучением драматургии и истории костюма, ну и, конечно, композицией, скульптурой, рисунком…

Так получилось, что я примкнула к группе последней,  поэтому экзамены и зачеты пришлось сдавать  в диком количестве и в бешеном темпе. Каким-то чудом все удавалось, единственным, на чем  довелось «застрять», оказался рисунок головы.

Был бы портрет — все оказалось бы проще: у меня получалось схватывать особенности черт живого лица, мимику, настроение. Ан нет — рисовать пришлось вовсе не протрезвевшего дядю Ваню-сторожа, по совместительству — не слишком капризного натурщика.  И не угреватого приятеля с параллельного курса, томившегося часами на стуле, пока  молодые Рембрандты вымучивали на бумаге его трехступенчатый нос. Зачет можно было получить, только нарисовав выверенный со всех позиций … серый  муляж черепа. А у него — ни  выступов на носу интересных, ни толщинок на подбородке, ни чувства юмора, — один саркастический оскал, а глазницы — ну как у богемного сотоварища Шурика  после недельного общения с Бахусом. Одним словом, полное уродство и никакого полета фантазии!

Билась я, билась над этим  своим «бедным Йориком», делала замеры по всем известным и неизвестным до сего методам, и что же? У меня образовалась целая галерея  костей  в графике — словно бы обитатели древнего склепа выстроились на  каком-то жутковатом кастинге: в фас, в профиль, в три четверти… Эх,  молодежь тогда готикой не страдала, иначе мои рисунки попали бы в струю….

Так вот, тонны бумаги, килограммы сточенных в труху карандашей и стертых в пыль кохиноровских ластиков, но… Каждый новый вариант  был злее и безобразнее предыдущего, словно мои эмоции передавались этому изрядно надоевшему персонажу.  Все сроки сдачи зачета давным-давно прошли. Преподавательница рисунка — весьма утонченная особа, от природы не была способна  на крепкие выражения, хотя было видно, что на сей раз они так и просятся сорваться с уст. Правда, она только приподнимала очки, заводила глаза долу и испускала еще один стон при виде моего очередного «шедевра». Масла в огонь добавляли  «сострадательные» согрупники: они жалели Йорика, то гладя его по сократовскому лбу, плавно переходящему в затылок, то щедро отдавая ему докурить свой окурок, то наряжая в завалявшуюся с нового года мишуру.  Более чуткие рисовали ему гуашью дыру от пули в виске. Мне они при этом цинично замечали любимой цитатой из Бажова: «Ну что, Данила-мастер, не выходит каменный цветок?». Счастливые, они-то отделались еще в прошлом семестре!

Словом, моя великая, но безнадежная любовь к Йорику росла и росла с каждым днем. Казалось, он демонстрирует свои идеальные зубные коронки  все более издевательски.

Как-то под выходные наставница по рисунку, наконец, не выдержала. Прямо в кадр моего остекленевшего от напряжения взгляда попало ее красное лицо с  раздутыми по-верблюжьи ноздрями. Это была наивысшая точка кипения. В страшной тишине прозвучал ее ангельски-истошный шепот: «На сегодня достаточно. Может, возьмете домой постановку, там потренируетесь?». Тон сказанного не терпел возражений…

Через 15 минут до боли знакомый грязно-серый череп тяжело
покачивался  в моем полупрозрачном пакете-майке. А на улице уже пахло весной, свободой…

Пожалев свою бездарно проходящую в  созерцании маргинальных прелестей юную жизнь, я со вздохом перешла площадь и села в подошедший трамвай. После трехчасовой судороги, скрючившей меня за мольбертом перед Йориком,  ныли спина и ноги, а, как на грех, народ толпился и  никто не выходил. Освободившееся  у окна место с чувством и с грохотом заняла какая-то старушка монументальных форм, и по выражению ее платка с воротником можно было понять, что это всерьез и надолго.

Ощущая легкое головокружение, я схватилась за поручень той самой рукой, на которой висел пакет со злополучным Йориком. И вот чудеса! Медленно, но верно пространство вокруг меня стало расчищаться,  при этом на другом конце вагона образовался какой-то затор. Один парень посмотрел на меня как-то странно и даже место уступил. «Совсем я заучилась, наверное, плохо выгляжу» — решила я и покорно села с краю. Йорик из полупрозрачного пакета довольно поглядывал на пассажиров, но я  уже так привыкла  к нему за наши долгие часы наедине, что и забыла, что мой приятель — все-таки череп.

Старичок в интеллигентной коричневой шляпе, сидевший рядом, сначала заерзал, забеспокоился. А потом повел со мной совсем уж безумные речи про медучилище, про патоанатомию, а под конец и вовсе про морг. Он всю дорогу возмущался: «Вот ведь времена настали, не хотят медиков учить как следует в этом проклятом Симашко, практику на дом бери! А ведь прах человеческий требует уважения, как-никак, хоть бы и бомжа препарировали». Словом, бред какой-то нес…  Я устало кивала ему в ответ, соглашаясь с чем попало, потому что ехать стоя было просто немыслимо после такого дня. Подпрыгивая  на рельсах по зареченским ухабам, «Бедный Йорик» тоже поддакивал, досадно отбивая мне коленки.

Войдя на порог квартиры, я поняла, что и маме сегодня тоже нехорошо. Держась за стенку, она опасливо приняла ношу у меня из рук, глаза округлились. И только тогда я, наконец, вспомнила про своего мучителя, поняла все прелести нашего с ним пути…  и  в первый раз ему — бедняге эдакому страшненькому —  улыбнулась.

…Два дня спустя  Ерик ехал обратно — с головой, заботливо  (и  теперь искренне любовно!!!) замотанной мною в  шарф. Ехал инкогнито, со всеми шпионскими предосторожностями, маскируясь под  волейбольный мяч. И никто его не рассекретил.

Уже в понедельник его удачный портрет, сдобренный подробной историей наших странствий,   красовался на просмотре в колледже. Причем изо всех работ так называемый «рисунок черепа» (то есть, ериков анфас) побил все рекорды популярности.

Страница закрыта для комментирования.